Александр Маточкин: «Былина нужна всем»

Начало весны в Сыктывкаре ознаменовалось массовыми фольклорными посиделками: четыре дня на разных площадках города и в селе Зеленец звучали былины, духовные стихи, песни, сказки из уст современного сказителя и исследователя устной словесности Александра Маточкина. В один из дней он сказывал былину на протяжении семи часов подряд. Сказительские посиделки Маточкина посетили у нас почти 500 слушателей.

– Александр, в Коми Вы уже раз десятый, если я не ошибаюсь?

– Я часто у вас бываю, но надо различать: еду я в Сыктывкар, чтобы выступить, или в Усть-Цилемский район, чтобы собрать материал. В первый раз я приехал в Усть-Цильму еще в 2010 году, когда был аспирантом и писал диссертацию по печорским былинам. Вся экспедиция поехала на Мезень, а я попросился на Печору.

– Как Вас старообрядцы встретили?

–Никаких договоренностей у меня не было, но встретили меня хорошо. Я приехал в два часа ночи. Сторож открыл клуб, где я и переночевал. Рано утром вышел на площадь, откуда маршрутка едет на Пижму. Как сейчас помню, было это числа 5 июля, неделя до Горки… И знаете, кто меня вез?

– Не знаю.

– Вез меня сын пижемского певца Леонида Федоровича Соловьева. Вот мне подарили как раз книгу последнего со старыми пижемскими словами. Водитель маршрутки меня спрашивает: «Куда едешь?» Я рассказываю, что приехал за песнями. А он: «Да у меня отец все тебе споет. Жить будешь у меня». Короче, вечером он меня отвел к родителям, и Леонид Федорович с женой пели мне песни. Я не поленился и выложил эти записи в сеть. Многие люди сегодня познакомились с пижемской традицией именно по ним.

– А диссертацию-то Вы защитили?

– Я ее подготовил к защите. Она была одобрена, в том числе фольклористом Андреем Николаевичем Власовым, который долго работал в Сыктывкаре. Но кому-то «не пондравилось», сказали – перепиши. А я не стал: три года ею занимался, куда дольше-то? Пора уже было сказывать былины. Я же провел диссертационное исследование для того, чтобы понять, как былины петь. Правда, позже оказалось, что поправить нужно было совсем немного. Может, в этом или следующем году и закончу эту историю. Я сейчас свою диссертацию перечитал, и мне было интересно. Так что нужно защитить ее, чтобы работа попала в электронный каталог, и ею могли пользоваться будущие исследователи, все, кому интересны былины.

– Вы были в Сыктывкарском государственном университете. Что-то искали там?

– Там произошла дивная история с рукописью духовного стиха о Борисе и Глебе. С конца прошлого года я занимаюсь им и уже был знаком с 19 вариантами. И вот в одном из подаренных мне в Сыктывкаре изданий я вижу рукописное начало этого стиха. Чудо! Но можно ли увидеть весь текст? Это тоже оказалось возможным в университете.

То, что мне показали, – это верхняя Печора, село Покча, рукопись передала Андрею Власову Евдокия Савватеевна Кокорина в 1988 году. Петь духовные стихи – это общерусская традиция. Записи стиха о Борисе и Глебе есть со Смоленщины, из Даугавпилса, даже из Орегона. И вот у вас в Коми, получается, тоже пели про святых братьев. Этим летом я снова поеду в Усть-Цильму, спрошу там, не поют ли еще этот стих.

– А как Вас вообще вынесло на былинную тему? Вы ведь из Североморска, города подводников.

– Моя мама-архитектор строила Североморск, папа налаживал там электричество. После института родители по распределению попали на Север. Я родился там. По происхождению мы вятские крестьяне. Но рос я уже с самосознанием северянина: я североморец, заполярный житель. Североморск – это не только подводные лодки. Это природа, красота, Борис Шергин. Вятку я тоже, кстати, считаю Севером. По языку это Север. Вот бабушкины словечки вятские я нахожу и в печорских былинах. А интерес к былинам у меня возник именно оттого, что я не знал ничего такого. Недостача и дала первый толчок. Как это я, русский, слушающий русских певцов – Башлачева, Гребенщикова (признан Роскомнадзором РФ иноагентом – прим. «Региона»), Цоя, Вертинского, Высоцкого, – не знаю чего-то своего, важного? Это меня задело. После школы мои одноклас­сники пошли в офицеры и в другие доходные профессии, а я в противоположную сторону пошел – изучать русскую культуру. Хотел поступить либо на философский, либо на исторический, либо на филологический факультет. Остановился на истфаке. Отучился там четыре курса, занимаясь археологией, но к концу обучения на истфаке все-таки понял, что призвание мое не в истории, а в филологии, занятия словесностью увлекали куда больше. Тогда уже началась учеба по моей сегодняшней специальности.

– От Вас я уже не раз слышала имена выдающихся исследователей былин. А как Вы оцениваете свой вклад в «былинное дело»? Что сделал Маточкин для сохранения и развития сказительства на Руси?

– Прежде всего заложил основы современного сказительства в XXI веке. Главный великан современного сказительства – это, конечно, Борис Шергин. Это век двадцатый. Не будь его, не столкнись я с ним, и меня бы в этом ряду не было. Я, как и другие исследователи, тоже искренне верил, что былина – это умерший жанр. Пока не услышал аудиозаписи Шергина. Он перевернул мое сознание. От него я узнал, что былины могут петься и в наши дни, и в городской среде. Недавно в Галиче Костромской области у меня была встреча со слушателями, и после нее один паренек лет 14 никак не мог успокоиться, все говорил: «Былины – поются?! Как так?» Такой была и моя реакция когда-то.

Я ввел былины в живое бытование, выработал действенную методику их освоения, исполнения и распространения в современном мире. Сказывание эпоса – это в том числе и метод познания эпической традиции. Ты можешь сколько угодно говорить о работе сказителя над былинным словом. Но совсем с другим пониманием ты расскажешь об этом, когда сам запоешь былины, станешь сказителем. Это дает взгляд на материал изнутри. Сначала ты исследуешь его кабинетно, сравниваешь тексты от разных сказителей, создаешь свой, а потом на практике идет уже исследование былины в деле. Ставя себя в традиционную ситуацию передачи былинного наследия от сказителя к слушателю, ты ориентируешься в том числе и на слушателя. Былина меняется в зависимости от того, для кого она звучит: когда слушатель живо интересуется, тогда и я раскрываюсь в полную свою силу; слушатель куда-то поспешает, слушает невнимательно – ну тогда и мне неинтересно, я сокращу свой рассказ. Длину былины определяет слушатель. Я так обычно и спрашиваю: «Сколько вы хотите послушать?» Десять минут? Пожалуйста. Лайт-версия, как раз для современного человека. Были, кстати, сказители, которые сказывали кратко, лаконично, таков был их стиль. Все зависит от личного вкуса певца, да и от характера тоже.

– А Вы кто по характеру: холерик, сангвиник?

– Я и слов-то таких иностранных не знаю. Я веселый человек, рассудительный: люблю посидеть и никуда не спешить. Шума и мельтешения не люблю.

– В основном послушать Вас приходят любители русского слова. А бывало, что на Ваши посиделки сгоняли аудиторию?

– Это было как раз сегодня в Сыктывкаре. Чаще всего, конечно, ко мне приходят добровольно, интересующиеся люди. Я всегда спрашиваю: «Кто слышал былины?» Обычно поднимаются две-три, но иногда и ноль рук. Когда я думаю, а не бросить ли это все, сам себе говорю: нельзя, ведь еще куча народу не слышали былин – придется петь. А сегодня привели студентов вместо пары: прогулять нельзя. Но сейчас молодежь часто закрывается для нового знания. Не хотят в себя впускать «лишнюю» информацию. Зашоренные. Кто-то в наушниках сидел, не слушал. Но я знаю, что из всего курса где-то там, может на заднем ряду, будущий я сижу, и ради этого человека я и пою. Были, конечно, сегодня и те, кто заинтересовался, задавал вопросы. Одного студента даже пришлось унимать, чтобы дать возможность задать вопросы другим – столько у него было интереса. Но бывает, что пробиться к приведенной аудитории не удается. Спрашиваешь: «Понравилось?» – молчат. «Что, не понравилось?» – тоже молчат.

– Мне кажется, что в последние годы интерес к былинам возрос. Если раньше приходилось объяснять, кто такой Маточкин, то теперь о Вас знает больше людей. Я не ошибаюсь?

– Конечно, если долго делать одно и то же, это приносит свои результаты. Вода камень точит. Но это не геометрическая, а арифметическая прогрессия: каждый месяц приносит встречу с новыми тремя-четырьмя сотнями людей. Таким вот путем несколько десятков тысяч людей с 2012 года меня услышали. То есть укоренять былину в современном обществе приходится методичным твердолобым деланием одного и того же. Пашу, возделываю эту ниву. Но каждый раз это новые люди, разные земли: Сибирь, Кавказ, Север, Юг – разные реакции, разные вопросы.

– В Сыктывкаре Вы поставили своеобразный рекорд: сказывали былину без остановки в течение семи часов. Вы впервые предприняли такое?

– Впервые. Это моя инициатива: мне хочется узнать границы современного сказительства, что с ним можно делать. Я и себя проверял, и аудиторию. Обычно передо мной стоит обратная задача – сократить былину. Это, кстати, тоже не просто – рассказать полуторачасовую былину за пять минут: надо понимать структуру текста, выделить главное. А тут была задача расширить. Это была импровизация. Поначалу я назвал ее «Три богатыря». У меня был опыт, когда я сказывал про Илью Муромца пять с половиной часов, объединив семь сюжетов о нем. Было, что три часа сказывал про Добрыню Никитича. Ну на всякий случай взял и Алешу Поповича. Это называется «контаминация». Причем надо сказывать не так, чтобы это был спорт: везде лепить троекратные повторения и тому подобное – нет, надо оставаться в рамках художества, чтобы все было красиво и динамично. В результате я увлекся и по ходу сильно подсократил. Ну, я же описывал уже седлание коня, зачем повторять? И вот я спел про всех троих богатырей, смотрю – а еще два часа осталось! Тогда я еще и Дуная Ивановича взял: так что получилась у меня былина «Четыре богатыря».

Рекорд установил не только я, но и один из слушателей, который не вставал с места на протяжении всех этих семи часов. Несколько человек высидели шесть часов. Так что в Сыктывкаре есть рекордсмены по былинному слушанию.

– Сыктывкар – центр многонациональной республики, в котором кроме коми и русских живут представители разных народов. А интерес здешняя аудитория проявляет именно к русскому фольклору. Как Вы это объясняете?

–Да, народу на былины в Сыктывкаре пришло действительно много. Больше, чем в других городах. За четыре дня я выполнил свою месячную норму – почти четыреста слушателей. Тут все дело в организации. Меня пригласила Национальная библиотека на Дни Арктики, это были две встречи, а еще четыре встречи организовали Никита Михайлов, любитель и знаток фольклора, и его группа «Напевы», назвав их «Дни сказительства Александра Маточкина». Я уверен, что былина нужна всем, и в других городах есть не меньше любителей устной словесности, но важно заинтересовать людей, выйти на них. В Сыктывкаре это удалось.

– Этим летом Вы уже были в Республике Коми, но без выступлений. Это была экспедиция?

– Да, 17 дней длилась экспедиция на нижнюю Печору, а потом через Коми мы выбирались десять дней с приключениями. Благодаря этому сказительская экспедиция стала и фольклорной: я записал нескольких интересных человек.

Целью экспедиции было посетить все места, где были записаны былины, из них пять жилых населенных пунктов, пять – уже нежилых. Все точки мы посетили, все 58 былин пропели и записали на видео. Это была символическая акция. Вот есть акции «По местам боевой славы», а у меня была «По местам сказительской славы». Бонусом экспедиции стало общение с родственниками сказителей и их рассказы о доблестных предках-сказителях. Они сами не сказывают, и это общеизвестный факт: в деревнях традиция сказывания пресеклась. Символизм акции еще и в том, что нельзя теперь сказать, что на Севере былины не звучат: 17 дней звучали же!

В этом году планирую, если финансовая сторона позволит, съездить на нижнюю Печору снова, но пропеть уже другие жанры фольклора: не пропетыми остались духовные стихи, небылицы и исторические песни. А былины хочется спеть в этот раз на Пижме, в Усть-Цилемском районе.

– Когда мы с Вами прошлым летом встретились на берегу Печоры на Петровщине, с Вами вместе пел устьцилем Николай Чупров. Значит, все же поют в Усть-Цильме?

– Да, Николай поет пару былинных зачинов, и другие поют. Но это не сказывание, это сценическая форма. Вот местные певцы из Усть-Цильмы хором поют отрывок из былины Еремея Чупрова, но лишь одни и те же первые строк пятнадцать из двухсот. Они и не скрывают этого. Это не былина в классическом понимании, а просто такая визитная карточка, которую показывают со сцены. Былина – это всегда развитие, это целиковая история, разнообразно переданная, тут же – статичное, стандартное воспроизведение былинного зачина.

– Вы единственный сказитель былин в России?

– Нет. Сейчас в разных концах страны действуют около 30 сказителей. Работают три сказительских артели: в Москве создана в 2024 году, а в Петербурге и на нижней Печоре артели появились в минувшем, 2025 году.

– Это Ваша работа?

– Московская и Петербургская – да, созданы по моей инициативе. Это все молодежь, но не мои ученики. Вышли они на меня сами: один пишет, другой спрашивает. У всех куча вопросов. Я одному объясняю, второму. Нет, говорю, давайте все вместе собираться и разговаривать. В московской артели шесть сказителей, в петербургской одиннадцать. Нижнепечорская артель, где тоже одиннадцать сказителей, возникла самопально: что это, мол, в столицах есть, а у нас нет. Сказители артелей периодически встречаются и пропевают, кто что знает. Это и проверка своего уровня, но главное – надо делиться радостью: вот выучил ты новую былину, надо ее пропеть.

Скоро под моим руководством под Москвой откроется первая в России Школа русского сказительства, исследовательско-практический центр, в котором будет вестись самая разнообразная работа по развитию современного былинного сказывания.

– Кстати, о молодежи. Я знаю, что у Вас восемь детей, старшему из которых двадцать пять, а младшему – пять лет. Вы им сказываете былины?

– Сказываю, но лет до восьми. Потом они меня уже не слушают: надевают свои наушники, уходят в свое общение. Но иногда они попадают на мои посиделки, даже, говорят, бывает интересно. Старший сын недавно сказал, что хочет сам выучить былину.

– Дети называют Вас «тятей», Вы ходите в традиционной одежде. А современными благами цивилизации пользуетесь?

– Разумеется. Одно другому не мешает. Как без наушников, например? По Москве невозможно без них пройти: нецензурная брань кругом – и стар и млад «выражаются».

– А что у Вас в наушниках?

– Музыка хорошая. Конечно, я не буду слушать себя и былины. Былины – они не для слушания, они для сказывания.

– У Вас есть проект «Аглицкие песни» под гармонику. Как он родился?

– Сказительство развивается не только вглубь, но и вширь – когда мы берем современные культурные явления и перерабатываем их на былинный лад. А почему нет? Это делал не только я, и в деревнях такое практиковалось. По радио услышал песню – понравилась: о, давай будем петь, но на свой лад. До двадцати лет я не слыхал ничего русского, рос на популярной советской и зарубежной эстраде, так что аглицкие песни – это и воспоминания детства для меня. В репертуаре у меня есть Цой, «Аквариум», Дэвид Боуи, Джим Моррисон, «Битлз». Да куча всего. Я перевожу, а потом передаю понравившиеся песни. Вчера я сыграл ребятам частушки под красивый наигрыш, который услышал в сети. А ребята меня просветили: «Так это же «Депеш мод», знаменитая песня». А я и не знал. Вот и «Депеш мод» затесался в нашу крестьянскую музыку.

– Вы в традиционном русском костюме только на сцене? Или в обычной жизни тоже?

– А я на сцену вообще не выхожу, поэтому и сценического у меня по определению нет ничего. На мне сейчас не театральный костюм, а простая одежда. Да, нарядная. Этого не отнять. Люблю приодеться. Люблю, чтобы люди радовались, глядя на меня. В общем, сказительский словарик другой: не костюм, а одежда, не концерт, а посиделки, не гастроли, а хожения, не артист, а сказитель, не зрители, а собеседники. А рубаха русская – это модно. Я по Питеру еще в 1997 году ходил в русском: попросил маму сшить рубаху и котомку за спину. А сейчас рубахи и высокие носки расписные мне дарят слушатели. Как не носить такую красоту?

– Когда собираетесь в Сыктывкар в следующий раз?

– Когда позовете. Но чаще раза в год, думаю, не стоит: надоедать тоже не хочется.

Беседовала Полина РОМАНОВА

Фото автора, Ивана Мысова и из личного архива Александра Маточкина