Игорь Бурцев: «Месторождений, которые легко открыть, нет»
После десятилетнего перерыва весной нынешнего года в Москве прошел IX Всероссийский съезд геологов, где обсуждались основные проблемы и перспективы развития геологической отрасли. В работе съезда принимала участие и делегация Республики Коми, в ее составе был директор Института геологии имени академика Н.П. Юшкина Коми научного центра Уральского отделения Российской академии наук Игорь Бурцев. В интервью «Региону» он рассказал, с какими сложностями сегодня сталкивается институт, чем опасен кадровый голод в отрасли и почему требуется переоценка сырьевой базы республики.
– Игорь Николаевич, каковы сегодня приоритеты в стратегии развития геологической отрасли в России и в нашей республике?
– Стратегия развития геологической отрасли страны как системы геологического изучения недр и воспроизводства минерально-сырьевой базы полезных ископаемых была утверждена в 2010 году. В ней закреплены ключевые задачи, которые нужно решить до 2030 года. Среди них – совершенствование управления, внедрение инноваций и новых технологий, укрепление кадрового потенциала, финансирование. Как эти задачи решались за последние 10 лет, рассказали и показали на съезде геологов.
Геологическую отрасль, которая раньше в нашей республике была важнейшим экономическим элементом и по объему оказываемых услуг, вовлекаемых трудовых ресурсов, и по общественно-экономической значимости являлась проводником нового хозяйственного и экономического развития территорий, мы фактически потеряли. Поэтому сейчас нам особенно важно понимать, что делать с минерально-сырьевой базой, поскольку большая часть экономики нашей страны и республики связана с разработкой месторождений полезных ископаемых. В 2024 году правительство утвердило обновленную Стратегию развития минерально-сырьевой базы России до 2050 года. В ней среди прочего определили отдельные группы дефицитных полезных ископаемых и не обеспеченных достаточными запасами. Если мы хотим получать федеральные средства на поиски и оценку месторождений, надо соответствовать этим приоритетам и связать с ними наши первоочередные задачи. Две трети из стратегических и дефицитных видов минерального сырья есть в Республике Коми. Это нефть, газовый конденсат, золото, алмазы, особо чистое кварцевое сырье, марганец, хром, титан, бокситы, медь, молибден, вольфрам, редкие металлы и редкие земли, йод, бентонитовые и каолинитовые глины. Можно добавить к этому барит и калийные соли, плавиковый шпат, промышленные, минеральные и подземные воды высокой чистоты для питьевого водоснабжения. Это все нужно изучать и добывать. Поэтому требуется обновить разделы в Стратегии социально-экономического развития Республики Коми, разработать генеральную схему развития минерально-сырьевого комплекса и к ней план конкретных мероприятий.
– Какой Вы видите роль института геологии в осуществлении этой стратегии?
– Институт самостоятельно не разрабатывает месторождения и не добывает полезные ископаемые, это научное учреждение. Но мы можем cпрогнозировать, подсказать, что и где находится, а дальше или государство будет заниматься поиском, или частный инвестор, или оба в частно-государственном партнерстве. Нас можно привлечь к геологической разведке, разработке месторождений, переработке сырья, подготовке кадров. Мы участвуем в проектировании работ, проводим экономические и технологические оценки, сопровождаем разработку месторождения.
– К Вам обращаются только крупные игроки?
– Не только. Большие компании обладают финансовым и административным ресурсом, работа с ними – это всегда высокий класс, корпоративная культура и своя специфика. Но в геологии еще есть понятие «юниорный бизнес». Это маленькие компании, которые обладают особыми знаниями, новой технологией, или высококвалифицированными специалистами. Они легкие на подъем, могут на средства большого и неповоротливого гиганта или на свои деньги изучать и осваивать месторождения. Но у нас по причине зарегулированности и больших начальных вложений государство не допускало к этому «человека с лопатой» – не все маленькие компании могли осуществить свои проекты. Сейчас к финансированию юниорного бизнеса подключились банки. Это очень перспективное направление.
Например, у нас в Печорском районе брала лицензию на нефть московская богатая фирма, что-то там делала и забросила. Туда пришла небольшая и грамотная организация, которая за три года заняла третье место по добыче нефти в нашей республике и сейчас получает ежегодно почти 500 тысяч тонн. Другой, более классический пример – юниорная компания, которая на средства гиганта, АО «Полиметалл», проводит поиски золота у нас на Тимане. Нам очень интересно взаимодействие с такими компаниями.
– Как в целом оцениваются запасы нефти, газа, минерального сырья в Коми?
– Запасы нефти есть, но сокращается их прирост. Мы еще можем найти очень перспективные объекты на глубоких горизонтах: перспективны Денисовская, Верхнепечорская впадина, гряда Чернышева. Изменяются представления о геологическом строении этих территорий, мы находим новые месторождения на большой глубине и в слабо изученных районах. Газа у нас уже не так много, хотя идет изучение глубоких горизонтов под Вуктыльским месторождением: с переменным успехом продолжается бурение скважины № 402, чтобы дать второй шанс Вуктыльскому газопромыслу. Но газа и так хватает из Тюмени и с Ямала.
У нас есть бокситы, марганец, хромиты, бариты. Золото тоже, но самые хорошие объекты остались в национальном парке «Югыд ва». Из нерудного сырья – известняки, доломиты, кварцевые пески, жильный кварц. Имеется хороший проект по разведке калийно-магниевых солей. К сожалению, мы оставили все прежние проекты и вряд ли вернемся к каменной соли в районе села Серегово Княжпогостского округа, так как месторождение застроено, а людей никто переселять не будет.
– Есть ли еще подобные «недоступные» месторождения в Коми?
– Нам вообще необходима актуализация данных по нашей минерально-сырьевой базе с учетом всех возможностей и ограничений. У нас числится много месторождений торфа, который нужен, например, для восстановления деградировавших из-за нефтеразработок земель. А на половине из таких мест – природные заказники, особо охраняемые природные территории. На половине из оставшегося растут краснокнижные растения. Например, нефтяники хотят приобрести торф на месторождении в Тыла-Ю, а разрабатывать его нельзя из-за редкого венериного башмачка. Под фактическим запретом добыча общераспространенных полезных ископаемых на сельскохозяйственных землях, а у нас на Севере это огромные территории, отданные под оленьи пастбища. Сильно ограничена деятельность вблизи поселений. Много других запретов.
– Если основываться на стратегии развития минерально-сырьевой базы, добычу каких ископаемых в республике стоит усилить?
– Исходя из перечня дефицитных ископаемых, мы понимаем, что надо продолжать добычу бокситов. Мы и так за последние пять лет практически удвоили добычу, сейчас ежегодно получаем 3,5 миллиона тонн. На производстве работают до тысячи человек. Закуплено новое оборудование, которое позволило увеличить производительность и экономическую эффективность. Но мы не добываем имеющийся у нас марганец, а он тоже дефицитный. А еще есть месторождения стратегического сырья: титана, хрома, особо чистого кварца, меди, золота.
– Есть ли ресурсы, которые стратегически важны на уровне региона?
– На СЛПК мы производим бумагу, картон, а в них может быть до 80 процентов минерального наполнителя. Раньше была кислотная технология проклейки бумаги и в качестве наполнителя использовался каолин, жирная глина, но в 2007–2008 годах комбинат перешел на нейтрально-щелочной способ проклейки, в котором используется карбонат кальция. Его получают из известняка, у предприятия есть предназначенный для изготовления цех. В масштабах России известняк, может быть, и не стратегический ресурс, но в реалиях республики это важнейшее сырье. До последнего времени его привозили из других регионов. Мы доказывали необходимость нахождения источников у нас, и в итоге мы привозим его из Воркуты. Есть идеи и опыт использования доломита как наполнителя в картоне. Такого сырья у нас тоже очень много.
Возьмем цемент. Считается, что его нельзя возить дальше чем за 500 километров, а все ближайшие заводы от Сыктывкара расположены на большем расстоянии. Раньше у республики был хотя бы Воркутинский цементный завод, но сейчас его нет. Те же 500 километров по мировым требованиям относятся и к оконному стеклу. У нас есть для него сырье, но нет завода.
То есть, эти три вида – сырье для производства стекла, цемента, карбоната кальция – могли бы уже стать огромным ресурсом и потенциалом для нашей промышленности.
– Насколько тяжело сегодня находить новые месторождения?
– Мы столкнулись с тем, что месторождений, которые легко открыть, нет. А их надо открывать. Это удается делать только после детальных съемок и поисково-оценочных работ. Из-за дефицита и республиканского, и федерального бюджетов мы не можем всю территорию равномерно и крупномасштабно, то есть детально, изучить. Если мы хотим найти месторождение, надо идти на самые перспективные участки. Это, конечно, Полярный и Приполярный Урал, Средний Тиман.
Необходимо привлечь к геологоразведке средства недропользователей. Сегодня частные компании могут выделять деньги для детальной съемки, и если выявляются перспективные участки, то организации обладают приоритетом для получения лицензии. Такие проекты уже осуществляются на Чукотке и ориентированы на золото. Но мы не оставляем надежды, что и в Коми может быть подобное сотрудничество.
– Ученые Института геологии, начиная с отца и сына Черновых, внесли выдающийся вклад в развитие угольной промышленности Коми. Но сегодня угольная отрасль и в Коми, и в России вообще переживает серьезный кризис. К тому же от такого топлива все чаще отказываются в пользу более экологичного. Насколько перспективна работа геологов в разведке новых угольных месторождений в республике?
– Уголь можно рассматривать не как «локомотив» промышленности, а как «необходимый резерв». Для мелких котельных нужно топливо, но не везде к ним проведешь трубу с газом.
Основа потребления нашего угля – это металлургия Череповца. Раньше мы добывали коксующийся и энергетический уголь в соотношении 50 на 50. Первый использовался непосредственно для производства стали, а второй — для тепла, электроэнергии. Но последнюю часть Череповец отрезал в 2000-е, потому что переключился на газ. Кроме Череповца, энергетический уголь мы давали на Апатитскую ТЭЦ, на ряд станций в Архангельской области, за рубеж. Но и это было отрезано.
Сейчас мы добываем только коксующийся уголь, причем объемом, который железно будет брать Череповец. С ним подписано соглашение до 2027 года. Будет ли продление? Или компания захочет взять уголь в Кузбассе и в других регионах? У Кузбасса есть пониженные тарифы на перевозки по железной дороге, а наши угольщики не имеют таких. Кузбасс может транспортировать уголь на 2,5–3 тысячи километров за такие же деньги, за которые мы везем на одну тысячу.
– То есть добыча угля уменьшилась и будет уменьшаться дальше?
– Тенденции такие, что к 2032–2035 годам она может сжаться до одного миллиона тонн в год. Сейчас около четырех. Пик же добычи пришелся на конец 1980-х, когда получали 31 миллион…
– Работа института не завязана только на минерально-сырьевой базе. По каким еще направлениям ведутся исследования?
– Да, мы работаем более широко. Это в принципе все геологические ресурсы и геологические природные явления. Мы изучаем геологическое строение региона, его эволюцию, тектоническое строение, ведем наблюдение за блоками земной коры, которые могут сталкиваться, подниматься и опускаться, что вызывает землетрясения. Зная закономерности осадконакопления в геологическом прошлом, мы можем прогнозировать изменения ландшафтов и речной сети в будущем. Можем предугадывать климатические тенденции и то, как они повлияют на флору и фауну через миллионы лет. Мы изучаем взаимодействие минералов с органическим миром в попытках понять, почему у нас образуются камни в организме, или какие можно создать новые материалы по таким же принципам. Сегодня изучаем, из чего состоят космические пришельцы – астероиды, упавшие на Землю, а в будущем одни из первых ступим на другие планеты… Это много-много вещей.
– А с какими трудностями сегодня сталкивается институт?
– Сложности общие и для института, и для региона. Когда сокращаются геологические работы, добыча и переработка минерального сырья, уменьшаются и возможности для нашей деятельности. Усиливается экологическое давление: это нельзя добывать, здесь запрещено – мы тоже ограничены в развитии.
– Средств институту хватает?
– Денег объективно никому никогда не хватает. Я не говорю, что нам не хватает на существование, мы должны исходить из того, сколько нам дают. Но если бы развивалась отрасль, то мы бы сами нашли способы улучшить финансовое состояние, развивать то или иное направление.
– Финансирование за последние годы уменьшилось?
– Конечно.
– Это сказывается на материально-технической базе, оборудовании для исследований?
– Мы недавно смогли приобрести новую технику, но таким образом лишь пытаемся наверстать упущенный технологический прогресс. У нас нет беспилотных дистанционных исследований, многих физических приборов, легкого бурения, позволяющего сразу получить материал. Нужны микроскопы с дорогостоящими приставками для изучения химического состава руд, пород, минералов. Есть проблемы и с транспортом. Чтобы не навредить природе, в некоторых случаях мы можем проезжать по некоторым территориям только на машинах с шинами низкого давления, а таких у нас нет.
В принципе сократилась покупательная способность. Если вы на нержавеющей тарелке напишете «Лабораторная посуда», она подорожает в десятки раз, потому что знают: это для науки, а наука – отрасль дорогая. Мы сталкиваемся с ситуацией, когда микроскоп, который за рубежом стоит 2–5 тысяч долларов, у нас почему-то стоит в двадцать раз дороже. Как мы можем технологически развиваться и конкурировать при таких расценках? Да и все научно-исследовательское оборудование сразу отечественным не заменишь.
– Насколько масштабные полевые исследования институт может себе позволить?
– Мы административными границами не ограничены: в прошлом году работали на Чукотке, в этом, может быть, поедем на Кольский полуостров. Но мы на самом деле маленькие для изучения даже нашей территории. То, что мы едем куда-то за пределы региона, показывает, что институт хочет заработать или показать опыт другим. Для исследований даже в Коми нас должно быть гораздо больше. У нас столько задач, что людей не хватает. Мы очень маленькие: нас 200 человек, из них научных сотрудников – 100. Но наращивать штат не можем: нет финансирования и нужного притока кадров.
При этом мы часто слышим: «дайте», «вы должны»… Мало кто говорит: «Давайте вместе сделаем, мы профинансируем». Мы можем развиваться только вместе.
– Значит, в геологии сегодня есть кадровый голод?
– В советские годы в Республике Коми было так, что ткни в каждого пятого, и попадешь в геолога или работника смежной профессии. В советские годы в стране в отрасли работало от 700 тысяч до 1 миллиона человек, так как профессия была очень востребованной и почетной. Сегодня, судя по материалам последнего всероссийского съезда, геологов работает на всю страну около 47 тысяч человек. Чтобы восполнять кадры, нужно ежегодно привлекать в отрасль 4,5 тысячи специалистов. А страна готовит около двух тысяч, и в профессию приходит половина. В Сыктывкарском госуниверситете на первый курс направления «Геология» мы в прошлом году приняли 15 человек. До второго курса дошли 9. А на четвертом курсе сегодня учатся 6 студентов. Если такое будет продолжаться, то уйдут знания: некому будет передавать. Тогда жди трагедии.
– И как же выйти из этого кризиса?
– Требуется тесное сотрудничество института, университета и предприятий. Мы хотим убедить наше правительство разработать региональную программу по развитию минерально-сырьевой базы, которая отчасти была бы посвящена и геологическому образованию.
– А вообще каково сегодня взаимодействие вашего института и правительства региона?
– Последние 15 лет нам меньше уделялось внимания, но мы надеемся, что сейчас будет более плотное взаимодействие. Есть положительные тенденции: мы с правительством собираемся несколько раз в год, обсуждаем, принимаем совместно решения, изучаем проблемы, работаем с недропользователями.
– Это выливается в конкретные гранты, субсидии?
– Это принятие решений, которые корректируют социально-экономическое развитие республики. Речь идет о том, чтобы регион выделял средства для чего-то конкретного и знал, что отдача от этого будет многократная.
Институт геологии – первый из институтов Коми филиала АН СССР, организованный в 1958 году. В 2018 году Институт геологии в качестве обособленного подразделения вошел в состав Федерального исследовательского центра «Коми научный центр Уральского отделения Российской академии наук». В институте работают 219 человек, среди них 1 академик, 1 член-корреспондент РАН, 19 докторов и 58 кандидата наук, 10 аспирантов.
Структура организации включает 16 научных подразделений (лаборатории региональной геологии, стратиграфии, геологии кайнозоя, петрографии, минералогии, экспериментальной минералогии, минералогии алмаза, геологии нефтегазоносных бассейнов, органической геохимии, литологии и геохимии осадочных формаций, палеонтологии, минерально-сырьевых ресурсов, технологии минерального сырья, комплексной оценки и инжиниринга георесурсов, геофизическую обсерваторию «Сыктывкар», Геологический музей им. А. А. Чернова), Лабораторию химии минерального сырья, Группу изотопной геохимии, Издательско-информационный отдел, Центр пробоподготовки и обработки каменного материала, Группу автоматизации научных исследований, Группу материально-технического снабжения и логистики, Группу эксплуатации и ремонта зданий и сооружений. На базе института функционирует центр коллективного пользования «Геонаука», испытательная лаборатория.
Беседовал Алексей БАТАЛОВ
Фото Ивана Мысова
