Слагаемые легенды
Что мы знаем о боевом пути и гибели Домны Каликовой?
1 января наступившего года исполнилось 130 лет со дня рождения Домны Каликовой. Молодую комсомолку, коммунистку, расстрелянную белыми, в советское время называли не иначе как героиней Гражданской войны и коми народа. Ей были посвящены множество газетных и журнальных публикаций, а писателем Геннадием Федоровым был написан роман «Когда наступает рассвет», выдержавший несколько изданий. О Домне Каликовой слагали стихи и поэмы, ставили драматические спектакли, оперу и даже балет, ее образ вдохновлял художников и скульпторов, ее именем называли улицы, школы, пионерские дружины и даже буксирный пароход. Ни один человек в истории Коми края не удостаивался таких почестей. Но пришли другие времена, и о Домне Каликовой стали забывать. Сегодня многие жители республики, особенно молодые, ничего о ней не знают. А те, кто знаком с ее судьбой, расходятся во мнении, была ли оправдана ее жертва во имя «светлого будущего», которое так и не наступило. Бытует даже мнение, что рассказы о ее жизни и мученической смерти – это всего лишь миф, созданный в советское время. В этом очерке я постарался на основе сохранившихся свидетельств и документов воссоздать боевой путь Домны Каликовой, трагически закончившийся в декабре 1919 года в Помоздино.
Путь в революцию
Информацию о детстве и юности Домны Каликовой, весьма скудную, можно почерпнуть во множестве справочно-биографических материалов на просторах интернета. Правда, там можно встретить такие заголовки, что диву даешься: «Красная Мата Хари», «Жанна д’Арк Коми края»… Есть и такие, например, перлы: «Она была приятна, артистична, на нее обращали внимание весьма значимые мужчины, с нее писали картины… Все это – не о даме из аристократического общества. О Домне Каликовой, красной партизанке, героине Гражданской войны».
Принимая во внимание недоверие к такого рода источникам, обратимся к сведениям, собранным Геннадием Федоровым, который помимо художественного изложения биографии Домны Каликовой в своем романе «Когда наступает рассвет», в 1979 году опубликовал в газете «Красное знамя» документальный очерк «Девушка из легенды».
«Путь в революцию для Домны не был случайным, – писал Федоров. – Он явился логическим следствием всей ее короткой, трудной, но яркой жизни. Родилась она в местечке Дав в Вильгорте, в предместье Сыктывкара, в бедной крестьянской семье. Домне было 3 года, когда умер отец. На руках овдовевшей матери, Натальи Ивановны, осталось четверо малых ребят. Двое мальчиков, не перенеся нужду и лишения, вскоре умерли. Домна с шести лет пошла в люди, была нянькой, батрачила у кулаков. С двенадцати лет с матерью ходила на заработки в Устюг, Архангельск; опять гнула спину на чужих, жадных и неблагодарных людей. Так прошло ее безрадостное детство.
Первая империалистическая война застала Домну в Ярославле. Голод и нужда многих тогда заставляли в поисках заработка передвигаться с места на место, работу найти было трудно. Из Ярославля Каликова перебралась в Питер, смогла, наконец, устроиться на ситценабивную фабрику. Новые люди, новые встречи, новые интересные впечатления. Вместе с фабричными девушками Домна стала ходить на рабочие собрания, участвовать в митингах, стачках и забастовках… Здесь, в революционном Петрограде, оформилось ее пролетарское сознание, окончательно определился путь в революцию».
В комбеде и земотделе
В 1918 году в послереволюционном Петрограде наступила настоящая разруха, останавливались фабрики и заводы. Видимо, тогда «голод и нужда» заставили Домну Каликову покинуть столицу и вернуться в родные места. О том, чем она занималась в 1918 году после возвращения на родину, авторы публикаций о Домне в советские годы сообщали скупо и путано. То «организовывала культурно-массовую работу среди трудового населения Выльгорта», то «как член комитета бедноты, принимала активное участие в борьбе с кулаками». На последнее обстоятельство стоит обратить внимание.
«Осенью 1918 года Домна Каликова вошла в состав Выльгортского комитета бедноты, – пишет историк Михаил Таскаев. – Выльгортский комбед, по сути дела, захватил всю власть в волости и сделал попытку отделиться от кого бы то ни было, полностью запретив крестьянам товарооборот. Так, комбед следил, чтобы в Усть-Сысольск не продавали мясо, сани, лопаты и прочий сельскохозяйственный инвентарь».
Комбедовцы и продотряды развили в сысольских деревнях и селах бурную деятельность по реквизиции продовольствия, в первую очередь хлеба. При этом, отмечает историк, «большая часть продуктов, собираемых по продразверстке, вывозилась за пределы региона на нужды Красной армии или употреблялась самими продармейцами». Понятно, что экспроприаторы-комбедовцы у большинства населения коми деревень симпатий не вызывали и в значительной мере компрометировали большевиков, захвативших власть в уезде.
В 1919 году Домну Каликову, имевшую всего два класса школьного образования, взяли на работу рассыльной в земельный отдел Усть-Сысольского уездисполкома. Об этом эпизоде в ее биографии сохранились по крайней мере два свидетельства очевидцев.
В конце 1940-х годов Геннадий Федоров записал воспоминания А.Ф. Дерябиной, работавшей в земотделе вместе с Домной Каликовой. «К выполнению ею скромной работы она относилась с исключительной добросовестностью и точностью и по возвращении полушутя по-военному докладывала о выполненных ею поручениях», – вспоминала собеседница писателя. Работала вместе с Домной и А.Я. Кузнецова, чьи воспоминания записал в 1970 году поэт и журналист Виктор Кушманов. «Я была уборщицей-сторожихой, она – курьером. Хлопотная ей досталась должность. С утра до вечера бегом разносила пакеты, – рассказывала 87-летняя Александра Яковлевна. – Несмотря на разницу в годах – я уже трехлетнюю дочь имела – мы дружили. Добрая она была. Паек получали одинаковый, а она мне половину отдавала. Муж твой, мол, на войне, ты одна с дочерью, бери».
В воспоминаниях Дерябиной есть и любопытное описание внешности Домны Каликовой: «Рост ее был немного выше среднего, стройная, русоволосая, с мелкими чертами лица, курносенькая. Особенность выражению ее лица придавало отсутствие одного верхнего зуба, и это даже делало, как ни странно, миловиднее ее. Со слов самой Домны, зуб она потеряла в Петрограде, когда работала на фабрике, участвовала в рабочих демонстрациях… Одевалась она очень просто, даже бедно – в теплое время и даже в помещении носила неизменно красную кумачовую косынку, а на ногах сапоги или валенки».
Белые приближаются
В октябре 1919 года уездный комитет РКП(б) объявил «Партийную неделю», в ходе которой планировалось привлечь в ряды партии и комсомола новое пополнение. По воспоминаниям Афанасия Маегова, который в то время был в Усть-Сысольске и вскоре стал председателем уездного ревкома, партийная неделя «в первое время двигалась очень вяло, но последний день недели по городу дал до 30 новых членов (тогда же вступила в партию тов. Домна Каликова)». Надо сказать, в те дни Домна вступила не только в партию, но и в комсомол.
Партийная мобилизация в Усть-Сысольском уезде, по сути, совпала с военной. Еще в августе 1919 года в Архангельске командованием Северной добровольческой армии был создан Особый Вычегодский добровольческий отряд капитана Николая Орлова, сформированный по инициативе бывшего председателя Усть-Сысольской уездной земской управы Степана Латкина. Отряд с первоначальной численностью примерно в 250 человек состоял в основном из пленных красноармейцев Ижмо-Печорского и Вашко-Мезенского полков. На вооружении отряда находились восемь пулеметов и автоматические ружья.
Перед Орловым была поставлена задача выйти в глубокий тыл красным на Вычегде через Удору, взять Яренск, Котлас, а в районе Усть-Сысольска соединиться с частями 10-го Северного Печорского полка, который должен был наступать из Троицко-Печорска через верхневычегодские волости. С целью восстановления земских институтов власти в отряде находился и сам Латкин, назначенный уполномоченным Временного правительства Северной области с правами начальника Вологодской губернии.
Переправившись морем на Мезень, отряд Орлова сначала закрепился на Удоре, а затем в конце октября вышел на нижнюю Вычегду. 29 октября без боя были заняты Айкино и Шежам. В Айкино на сторону белых перешли 90 красноармейцев. «Известие о появлении белых на нижней Вычегде вызвало шок в Усть-Сысольске и Яренске, считавшихся тыловыми городами. Гражданская власть была срочно свернута и созданы ревкомы, объявившие Усть-Сысольский и Яренский уезды на осадном положении», –
пишет Михаил Таскаев, подробно осветивший события конца 1919 года в своих работах по истории гражданской войны в Коми крае.
В Усть-Сысольске объявили мобилизацию, ревком начал реквизицию у населения охотничьих ружей, седел и амуниции. Срочно формировались новые роты и команды, в строй становились даже больные и увечные солдаты. Наспех сформированные подразделения перебрасывались в Усть-Вымь, где красные решили сосредоточить крупную группировку сил в 600 с лишним штыков, призванную остановить продвижение орловцев вверх по Вычегде. Усть-вымскую группировку возглавлял военспец Александр Прокушев, бывший штабс-капитан царской армии, уроженец села Вотча Усть-Сысольского уезда. Удержать Усть-Вымь, однако, красным не удалось. 13 ноября село было захвачено белыми. Большинство красноармейцев сдались в плен, в том числе и сам Прокушев, тут же перешедший на сторону противника и получивший свой прежний чин штабс-капитана. Из всего усть-вымского гарнизона лишь несколько десятков красноармейцев вместе с уездным военкомом Василием Юркиным сумели убежать до села Часово, где формировался партизанский отряд из местных жителей и добровольцев из Усть-Сысольска. Среди них была и Домна Каликова.
В партизанском отряде
По воспоминаниям А.Ф. Дерябиной, в Усть-Сысольске сбор добровольцев в партизанский отряд проходил в уездном комитете партии, который размещался в доме купца Кузьбожева (ныне это одно из зданий Национального музея Республики Коми). Мужчин зачисляли в отряд, а женщин оставляли в городе на подпольную работу. «Домну это поразило. Она как порох «взорвалась» и заявила, что тут все товарищи, а нет женщин, и что она все равно пойдет в поход и так, в красной косынке, – вспоминала Дерябина. – Видя такое упорство, ей выдали полушубок, шапку, валенки, брюки и гимнастерку, а самое главное – оружие… Тогда же ночью она ушла с отрядом».
Судя по всему, в Часово этот отряд усть-сысольских ополченцев прибыл как раз после разгрома красных в Усть-Выми. В 1967 году газета «Красное знамя» опубликовала воспоминания бывших часовских партизан Ф. Ильчукова и Г. Корычева. «В.П. Юркин, командир оставшейся группы, приказал во что бы то ни стало задержать врага на подступах к Часово, – вспоминали ветераны. – Нас была горстка. И можно понять, как радовало пополнение. В это время прибывает отряд, насчитывающий 13 бойцов, под командованием начальника моботдела уездвоенкома С.П.Попова. В числе этих бойцов была и Домна Каликова».
В своих воспоминаниях ветераны явно приукрасили происходившее в Часово: «Настроение бойцов приподнимала Домна Каликова. Припоминаются ее шутливые и ободряющие слова: «Ребята-мужики! Дадим белякам по носу, чтобы особенно не рыпались!». Своими прибаутками, своей общительностью Домна сразу же завоевала общую симпатию и уважение к себе. Мы откровенно восхищались ее мужеством, ее умением стойко переносить все невзгоды походной жизни».
На самом деле часовским партизанам было не до шуток, да и никакого мужества они в той ситуации проявить не сумели. «Первая же встреча нашего отряда с разведкой «белых» под с.Часовым показала наши неприглядно-слабые стороны. Часть товарищей не умела заряжать свои берданки, не умела рассыпаться в цепь, большая часть никогда не видала массового огня. Отряд, не выдержав разведки «белых», после небольшой перестрелки с нею оставил Часово», – вспоминал в 1924 году Афанасий Маегов.
Обратим внимание на даты. 13 ноября после взятия Усть-Выми белые преследуют остатки красных частей до Часово, а 14 ноября в 15 часов предревкома Маегов и уездвоенком Юркин передают Северо-Двинскому губвоенкому оперативную сводку, согласно которой накануне «около 20 часов нами оставлено селение Койтыбож, наши части отошли в дер. Слобода в 16 верстах от города». То есть Часово красные оставили уже 13 ноября, и в тот же день оказались в Слободе – это нынешний Эжвинский район Сыктывкара. Но и в Слободе закрепиться не удалось. В очередной сводке красные командиры сообщали: «14 ноября нами оставлен Устьсысольск».
Словом, как отмечал в одном из докладов политкомиссар часовского отряда И.П. Чукичев, «бегство было паническое». После отступления из Усть-Сысольска, который был сдан без боя, красные в том же темпе, почти не оказывая сопротивления, стали отходить вверх по Сысоле, оставляя Лозым, Ыб, Межадор, Визингу…
Внимание к деталям
Почти во всех публикациях о Домне Каликовой утверждалось, что в отряде чуть ли не с первых дней она стала разведчицей. Например, Павел Доронин в очерке «Бесстрашная героиня» (журнал «Ударник», 1938 г.) писал, что в отряд Домну зачислили, «думая, что она будет работать в обозе или нести санитарные обязанности». Но та сама «взяла на себя роль разведчицы».
Здесь нам стоит еще раз обратить внимание на внешность Домны. В воспоминаниях Ильчукова и Корычева есть такой эпизод: «При выезде на разведку с Домной Каликовой, как это происходило не раз, произошел курьезный случай, – рассказывали ветераны. – В шинели, в папахе Домна внешне выглядела этаким бравым солдатом. Ямщица, молодая бабенка, никак не соглашалась ехать «один на один» с таким «мужчиной» и просила направить ямщика-мужчину из числа дежуривших. Домна, подбоченясь и подмигивая, как заправский ухарь-парень, похлопала бабенку по плечу, чем еще больше нагнала на нее страху. Потешившись вдоволь, она сняла шапку, из-под которой по плечам рассыпались волосы, обняла удивленную женщину и сказала: «А теперь поехали! Та улыбнулась во весь рот и только смогла вымолвить: «Вот-те и на! А я думала – парень»…
Очевидно, что весь этот эпизод – выдумка. Волосы Домны никак не могли «рассыпаться по плечам» по той простой причине, что уже при поступлении в отряд она их коротко остригла. В воспоминаниях М.Я. Мальцевой, записанных Геннадием Федоровым, есть рассказ, как в 1919 году ее, еще школьницу-подростка, вид Домны удивил: «Одна среди мужчин, воюет, одета по-мужски и волосы острижены». Уже упоминавшаяся А.Я. Кузнецова тоже запомнила Домну перед ее уходом в отряд «в шинели, шапке-ушанке, коротко постриженной».
Может, за давностью лет женщины что-то запамятовали? Но вот свидетельство бывшего члена Усть-Сысольского ревкома Павла Забоева, которое есть в Национальном архиве Республики Коми, в материалах личного фонда историка Владимира Георгиевича Зыкина. В 1935 году Забоев писал: «В нашем отряде все время наравне с мужчинами находилась одна девушка из Выльгорта, дочь бедной вдовы, Домна Каликова. Она с первых дней волосы подстригла под машинку, в красноармейских брюках, гимнастерке, в шинели, больших валенках. Она наравне с мужчинами несла сторожевые посты, не считаясь со свой усталостью, мужественно настроенная, всегда веселая, шутливая Домна Каликова».
Почему нам так важна эта деталь? Согласитесь, что для разведчика главное – не быть узнанным врагами. В очерках о Домне читаешь: «переодевшись в мужчину, она много раз ходила в разведку» или «она показывалась в деревнях, занятых белыми, то переодетым пацаном, то ямщиком, то глухонемым нищим-попрошайкой, то какой-нибудь предсказательницей». И возникает вопрос: если девочка-подросток, приглядевшись, распознала в «бойце Ване» (так звали Домну Каликову в отряде) девушку, то неужели какому-нибудь белогвардейскому патрулю сложно определить, кто перед ним – женщина или мужчина?
Думается, в мужчин и пацанов Домна, идя в разведку, все же не преображалась. А вот в обычную деревенскую женщину – бывало. Свидетельство тому есть в личном фонде писателя Геннадия Федорова в Национальном музее Коми. Федоров записал рассказ жителя сысольского села Пустошь Николая Тихоновича Старцева. В доме Старцева и его жены Анны Федоровны однажды остановились бойцы отряда красных. Среди них была Домна Каликова, которая вызвалась идти в разведку. «Она подошла к моей жене и попросила одежду чисто деревенскую. Жена моя принесла ей несколько костюмов», – рассказал Старцев. Далее он даже скрупулезно перечислил вещи, взятые Домной: сарафан самотканый, набойчатый, синего цвета; кофта темно-серого цвета, домотканая; полупальто темно-синего цвета, суконное, старое; платок байховый темно-фиолетового цвета; котомка. В этой одежде Каликова вечером отправилась в соседний Межадор, откуда наутро возвратилась в Пустошь и вернула хозяйке взятые «напрокат» вещи.
Хотя, согласитесь, и при такой маскировке молодая женщина со стрижеными под машинку волосами, да еще не местная, должна была неминуемо вызвать подозрение. Видимо, чтобы как-то обойти это очевидное затруднение, в свой роман «Когда наступает рассвет» Федоров ввел совсем уж надуманную деталь: идя в разведку, Домна укладывала «венчиком вокруг головы» или «вплетала в свои волосы» накладные косы, которые перед уходом в отряд якобы отрезала и носила с собой завернутыми в чистую тряпицу.
Судя по фотографиям Домны разных лет, в том числе 1919 года, она никогда кос не заплетала, длинных волос не носила. Но относиться строго к художественному вымыслу не стоит, тем более что роман Федорова, несмотря на идеологические штампы, все-таки написан для своего времени неплохо и читается с интересом даже сегодня. На мой же приземленный взгляд, Домна Каликова, девушка безусловно смелая и даже отчаянная, в разведке вряд ли «проникала в глубокий тыл врага». Скорее всего, понимая риск разоблачения, она старалась не попадаться на глаза противнику.
Но так продолжаться долго не могло.
С переменным успехом
В середине ноября 1919 года казалось, что власти большевиков в Усть-Сысольском уезде приходит конец. Со стороны Троицко-Печорска и Усть-Ухты соединение из трех рот 10-го Печорского полка под командованием поручика Ивана Вяткина и подпоручика Алексея Иванова при 11 пулеметах и одном орудии вышло на верхнюю Вычегду. К этому времени почти все верхневычегодские силы красных были переброшены в Усть-Вымь для действий против отряда Орлова. 14 ноября белые без особых проблем заняли Помоздино, где закрепилась рота под командованием Вяткина, а остальная часть соединения во главе с Ивановым, не встречая сопротивления, дошла до Усть-Сысольска.
В то же время отряд белых под командованием Прокушева, преследуя отступавших из Усть-Сысольска красных, пройдя одно за другим сысольские села,19 ноября захватил Визингу. Разрозненные отряды красных сосредоточились в селе Чукаиб. Сюда им на подмогу прибыл небольшой отряд из Лальска. В ходе ожесточенных боев под Чукаибом продвижение белых было остановлено и началось контрнаступление красных – в обратном направлении. Днем 25 ноября чукаибский сводный отряд под командованием Маегова и Юркина занял Визингу.
В газетных публикациях о Домне Каликовой не раз упоминается, что она в бою под Чукаибом храбро сражалась наряду с мужчинами-красноармейцами. Сохранилось несколько воспоминаний участников того боя со стороны красных. При этом Домну Каликову упоминают лишь все те же Ф. Ильчуков и Г. Корычев: «Завязался бой. «Берите беляков на мушку! Стреляйте наверняка», – говорила Домна. В бою она не теряла самообладания. Своим спокойствием и смелостью воодушевляла бойцов».
Решающую роль в контрнаступлении красных на Сысольском направлении сыграла, конечно, не Домна Каликова, а воинские части, посланные на помощь усть-сысольским отрядам из Вятки, Лальска и Лузы. Опасаясь, что белые могут выйти к железнодорожной ветке Вятка – Котлас, командование 6-й армии РККА направило на Сысолу в общей сложности 1830 штыков и сабель под командованием Болеслава Контрыма, коменданта Вятки.
26 ноября подкрепление прибыло в Визингу, где под начало Контрыма перешли и усть-сысольские отряды. Теперь уже красные развили наступление, такое же стремительное, какое за две недели до этого удалось белым. 1 декабря красные освободили Усть-Сысольск и стали продвигаться вверх по Вычегде. Им противостоял сводный отряд из остатков прокушевского отряда и двух рот 10-го Печорского полка под командованием подпоручиков Алексея Иванова и Василия Цикина.
В первую неделю декабря красные с боями освободили Корткерос, Пезмог и подошли к Небдино, где завязались ожесточенные бои в условиях 40-градусного мороза. По воспоминаниям участницы тех событий Анны Потаповой (боевой подруги и жены Афанасия Маегова), в разгар боев за Небдино туда прибыла Домна Каликова (скорее всего, на несколько дней задержавшаяся у матери в родном Выльгорте). «Помню, как в Небдине мы с ней ходили по амбарам, ища белых. Товарищ Домна представляла из себя образец героической натуры», – рассказывала Потапова на собрании-вечере воспоминаний, состоявшемся в Усть-Сысольске 28 октября 1924 года.
После этого частям красных удалось взять Вомын, а белые закрепились в селе Аныб, расположенном на высоком берегу Вычегды. Здесь они соорудили ледяные блиндажи и окопы, разместив на позициях около двух десятков пулеметов и два трехдюймовых орудия. Штурмовать Аныб в лоб красные не решились.
Тогда и получила Домна Каликова свое последнее разведзадание.
Роковая разведка
О том, как разведчица Каликова попала в руки белогвардейцев, в газетных публикациях советских времен – сплошная путаница. То утверждается, что в разведку из Вомына она пошла одна, переодевшись деревенской девушкой, то с ямщиком (причем в одном случае это был парень, в другом – девушка), то в сопровождении целого отряда из 12 человек. То ее задержали в самом Аныбе, то возле села. Сколько-нибудь достоверных свидетельств ее пленения нет.
Первым об этом эпизоде поведал Афанасий Маегов в газете «Зырянская жизнь» 26 марта 1920 года, вышедшей сразу после похорон Домны Каликовой (эта публикация вообще была первой, где бы рассказывалось о Домне). С пафосом, присущим тогдашнему газетному стилю, Маегов под псевдонимом Варыш писал: «Смелая Домна не могла видеть, чтобы на Аныбских высотах свили себе гнездо печорские мясники и палачи-золотопогонники… Она хочет уничтожить белую свору, горит мщением и просится в разведку. Получив разрешение, она переодевается деревенской девушкой и едет бесстрашно в Аныб, прямо в пасть зверей, надеясь, что там ее не опознают и примут за перебежчицу».
Судя по всему, Домну задержал патруль на подступах к Аныбу. «Ее ловит застава белых и ведет в штаб золотопогонников, – читаем у Маегова. – Там раскрывают ее личность. Сын протопопа Малевинского выпытывает ее политические убеждения, она открыто говорит, что она коммунистка и пришла выпытать силы своих палачей. Ее бьют прикладами, она плачет, но не говорит ни о силах, ни о расположении красных. «Вы сволочь, не добьетесь от меня ни слова о наших силах, ваших пыток и расстрелов я не боюсь, расстреливайте меня, – бросает она гордый вызов своим палачам. – Пусть я умру, но коммунизма вам не убить». Враги приходят в ярость, издеваются над ней, но видя, что путем пыток и угроз ничего не выйдет, решаются передать на квартиру поручику Евдокимову. Тот держит ее около недели, стараясь английскими бисквитами и шоколадом добиться показаний».
Любопытно, что слова «она плачет» в обоих экземплярах того номера газеты, хранящихся сегодня в Национальной библиотеке и Национальном архиве Коми, прямо поверх печатного текста кем-то зачеркнуты.
Очевидно, Афанасий Маегов не мог знать подробностей первых допросов Домны и ее ответ белым выдумал. Но вот упоминаемые им Малевинский и Евдокимов действительно могли допрашивать Каликову. Хотя с английскими бисквитами вышел явный перебор, поскольку еще в сентябре интервенты покинули Архангельск и снабжать вычегодских офицеров свежей кондитеркой никак не могли. Да и Андрей Евдокимов до поручика так и не дослужился и был в звании прапорщика. Николай Малевинский в это время действительно служил у белых. Сын протоиерея Троицкого собора в Усть-Сысольске Александра Стефановича Малевинского, он прошел фронт Первой мировой войны и германский плен, свою ненависть к большевикам не скрывал и ушел вместе с белыми после эвакуации из Усть-Сысольска, став командиром отделения. И главное, он мог узнать в арестованной Домну Каликову, поскольку наверняка встречал ее в Усть-Сысольске, а может, и был в курсе ее комбедовской деятельности.
В личном фонде В. Зыкина есть воспоминания Наталии Васильевны Деминой, записанные 22 июня 1952 года. В 1919 году ей было 15 лет, в Аныбе она была нянькой сына некоего Паш Проко. На квартире ее хозяина размещалось «начальство белых», в руки которых попала первоначально Домна Каликова. «Она попала на заставе, под вечер. Первый допрос был на квартире. Ее спрашивали, куда идешь. Она сказала, что едет в село Руч. Но ей не поверили и утверждали, что она из контрразведки красных. Раздели до нижней белой рубахи и били нагайками. После жестоких побоев она созналась, что, действительно, из контрразведки красных, но ничего не сказала Домна. Затем повели ее в штаб белых», – вспоминала Демина.
Кому верить?
Не вполне понятно, почему Домну Каликову после разоблачения не расстреляли прямо в Аныбе. А главное – куда ее отправили после «допросов с пристрастием». Люди, знакомые с биографией Домны Каликовой по советским публикациям, могут мне возразить: что тут непонятного, из Аныба ее доставили в Усть-Кулом, где размещался штаб вновь созданного из оставшихся частей белых 14 Северного Вычегодского стрелкового полка. Здесь же обосновался и «губернатор без губернии» Степан Латкин со своей канцелярией.
Рассказ о том, как Домну доставили в Усть-Кулом, как ее допрашивал сам «бешеный губернатор», вошел не только в большинство газетных публикаций, но и в сюжеты литературно-драматических произведений, живописных полотен. Между тем основывается этот рассказ на одном источнике – все той же статье Афанасия Маегова в «Зырянской жизни» от 26 марта 1920 года. Хотя есть и другой источник, лишенный публицистического запала. Драматургам и живописцам он был недоступен. Это показания Маегова на следствии по делу Латкина в 1926 году, когда Степан Осипович был арестован в Саратове и доставлен в Усть-Сысольск. В этих многостраничных показаниях эпизоду с Домной Каликовой посвящен один абзац.
Маегов свидетельствовал, что доставить Домну из Аныба в Усть-Кулом для допроса потребовал сам Латкин. «Он допрашивал ее первым, – утверждал Маегов. – На вопрос Латкина, сколько сил у красных, Домна послала его к черту, назвала сволочью и предложила ему самому прокатиться в Устьсысольск. Латкин предложил Домне креститься, она ответила отказом. Рассвирепевший палач приказал своим офицерам допросить и пытать Домну по очереди. Последним допрашивал поручик Ботиев, с которым Домна служила до налета Латкина в уземотделе, где Ботиев был советским агрономом. Ботиев на допросе показал, что Домна назвала его сволочью, предавшейся белым, и больше ничего не сказала. Видя, что результатов нет, Латкин приказал отправить Домну раздетую в мороз, привязанную к саням, из Усть-Кулома в Помоздино для новых пыток в карательном отряде Вяткина. Солдаты, которые везли Домну, сжалились над ней, не выдержали латкинского зверского приказа, в дороге отвязали от саней и, попросив у крестьян шубу, одели ее и так доставили под страхом расстрела Вяткину».
Примечательно, что при этом Маегов ссылался на показания «самих белых офицеров»: уже знакомых нам Евдокимова, Прокушева и Цикина. Фамилия «Ботиев», очевидно, записана в показаниях с ошибкой. Маегов имел ввиду Л. Ботнева, бывшего подпоручика царской армии, который при красных действительно работал в уездном земотделе, а при белых был назначен Латкиным начальником усть-сысольской милиции и затем ушел с ним в Усть-Кулом. Когда в марте 1920 года части белых на верхней Вычегде капитулировали, все вышеперечисленные командиры были взяты в плен красными и вполне могли быть допрошены. Но протоколы их допросов неизвестны, если они вообще существовали.
Показания Маегова, однако, противоречат показаниям самого Латкина, который во время следствия заявил: «Домны Каликовой, разведчицы, я не опрашивал и не видел ее совсем». М. Таскаев, изучавший это следственное дело в архиве ФСБ, еще с 1990-х годов утверждает, что Латкин не имел отношения к судьбе Домны Каликовой. В качестве еще одного аргумента он приводит строки из письма Латкина сестре Марии из Усть-Сысольской тюрьмы, перехваченного ОГПУ: «Рубинов (уполномоченный ОГПУ, ведший следствие –
Е.В.) напирает на то, что я проводил массовые аресты…Не верно…Что я допрашивал Домну Каликову… Я ее не видел. Словом – приписывается мне очень много и все на основании свидетельских показаний».
Интересно, что в постановлении Усть-Сысольского революционного трибунала по обвинению С.О. Латкина в контрреволюционной деятельности эпизод с Домной Каликовой отсутствует. Наконец, не надо забывать, что в 2021 году Прокуратура Республики Коми реабилитировала Степана Латкина, признав его «подвергшимся политическим репрессиям государства».
И все же, кто из них лжесвидетельствовал – Маегов или Латкин? У меня на этот вопрос ответа нет…
Прибытие в Помоздино
Так или иначе, а Домну Каликову все же доставили в Помоздино в распоряжение коменданта села, командира конвойной роты поручика Ивана Вяткина.
В центре Помоздино по сей день стоит здание, ставшее немым свидетелем гражданской войны и печальной участи Домны Каликовой. В селе этот двухэтажный бревенчатый дом, ныне обшитый сайдингом, все называют по коми «Езе керка». Дом построил купец Иезекииль Порошкин во второй половине XIX века. На первом этаже находился магазин, на втором жила семья купца. При большевиках дом у Порошкина экспроприировали, а в ноябре 1919 года белые, заняв село, устроили в Езе керке штаб караульной роты Вяткина. Здесь проходили допросы доставленной в Помоздино Домны Каликовой.
Ныне на первом этаже Езе керки располагается школьный краеведческий музей. Небольшую экскурсию по двум его комнатам устроил мне хранитель музея, поэт и писатель Александр Шебырев. Было это под конец 1919 года, когда исполнялось 100 лет со дня расстрела Домны Каликовой. Александр Васильевич подтвердил, что именно здесь, на первом этаже, белые и допрашивали Домну. Он показал мне и записи воспоминаний местных жителей о событиях 1919 года в Помоздино. Эти материалы стали дополнением к тому, что мне удалось узнать из газетно-журнальных публикаций и архивных фондов.
В 1957 году сотрудник республиканского краеведческого музея А. Рубцов побывал в Помоздино, где, по его словам, встретился с людьми, «которые сами видели Каликову еще живую». Но при этом в очерке «Последние дни Домны Каликовой», опубликованном тогда же в журнале «Войвыв кодзув», Рубцов приводит рассказ только одной из них – Лидии Николаевны Коктомовой.
«Однажды в декабре, – вспоминала Коктомова, – я как раз дежурила в волостном правлении. Вечерело. На улице сильный мороз. Вдруг дверь открывается, и три карателя, толкая прикладами, завели в дом молодую девушку. На девушке были фуфайка, ватные штаны, огромная шаль, а на ногах – черные валенки. Бандиты открыли холодную и темную «чижовку» и затолкали ее туда».
Как мы помним, Маегов утверждал, что по дороге в Помоздино сердобольные солдаты одели Домну в шубу, и никаких штанов, фуфайки и шали на ней не было. С валенками тоже непонятно. Уроженец Помоздино Валериан Павлович Игнатов со слов своей матери утверждал в заметках «О Домне Каликовой – героине гражданской войны» (машинописная копия есть в помоздинском музее): «Пока везли Домну Каликову из Аныба в Помоздино, она потеряла один валенок и крепко отморозила ногу».
В школьном музее Помоздино есть и запись воспоминаний Сергея Тимофеевича Игнатова, которого, как уважаемого в селе человека, при белых избрали председателем волостной земской управы. По его словам, в управу «привели под конвоем молодого парня, где-то поймали его. Он сказался Ваней. Одет в фуфайку. На голове шапка. Подозревают, что девушка. Пригласили женщин. Женщины попросили ее раздеться. Разделась, сказала: «Хотя я и девушка, но для этих убийц остаюсь Ваней».
Напомню, «Ваней» называли Домну в партизанском отряде. Если верить рассказу Валериана Игнатова, то в странном процессе опознания участвовала его мать. Ее задержали на улице, попросили раздеть и обыскать арестованную. Причем, не на предмет выяснения пола: якобы подозревали, что «у нее должна быть бумага». Мать Валериана обыскивать Домну не стала, поговорила с девушкой о ее жизни, а конвоирам сказала, что ничего не нашла.
Допросы с пристрастием
Поместили Домну в арестный дом. Судя по воспоминаниям помоздинцев, это было помещение из двух комнат в доме торговца Василия Кунгина. Дом этот до наших дней
не сохранился. На допросы Каликову водили в штаб белых.
Судя по всему, рота поручика Вяткина во время помоздинского сидения пребывала в типичном состоянии тылового разложения. В воспоминаниях жителей села упоминаются грабежи местного населения, пьянство белогвардейцев. Служивший телеграфистом у белых Иван Сладкоштиев на допросе в 1926 году признавал, что в Помоздино его сослуживцы «вели себя как бандиты, грабили, насиловали женщин, гоняли десятки подвод за поисками девок и самогонки». Очевидно, и командиры караульной роты вели себя не лучшим образом. «В штабе ежедневно происходили попойки, стрельба, приглашались женщины. В общем, из штаба сделали кабак и дом разврата», – свидетельствовал Иезекииль Порошкин на следствии по делу Латкина.
К оставшимся в округе коммунистам и сторонникам большевиков, на которых указывали сами жители, разумеется, применялись репрессивные меры. В первую очередь к тем, кто при красных, по выражению упомянутого С.Т. Игнатова, «брал из амбаров хлеб у крестьян». С активными большевиками порой обходились с особой жестокостью. Незадолго до прибытия Домны Каликовой в Помоздино белыми после страшных пыток был расстрелян учитель Алексей Шомысов из соседнего села Скородум, организатор большевистской партийной ячейки и коммуны «Заря».
В такой обстановке ждать каких-то проявлений гуманности со стороны Вяткина и его подчиненных Домне Каликовой не приходилось. Судя по всему, допрашивали ее, как говорится, с пристрастием. Правда, не совсем понятно, чего хотели добиться: о силах красных в Вомыне, а тем более в Усть-Сысольске, Домна ничего сказать и не могла.
Вообще, жестокие пытки, которым подверглась героическая коммунистка-разведчица, – неотъемлемая часть всех советских публикаций о Домне. Между тем основываются они опять же на единственном источнике – все той же статье Афанасия Маегова 1920 года, где он упоминает, что «по прибытии ее на место казни» палачи «ломают ей руки и расстреливают». Спустя 6 лет Маегов свидетельствовал: «Вяткин по наказу Латкина применил к Домне утонченные, ужаснейшие пытки». Свидетелями допросов могли быть только сам Вяткин и его ближайшее окружение. Но захватить их в плен, когда в Помоздино вошли красные, не удалось. И в своих показаниях Маегов ссылается на осмотр трупа Каликовой: «кисти рук, руки и ключицы Домны оказались вывернутыми, перебитыми».
Видимо, этого свидетельства авторам очерков и статей о Домне казалось недостаточно, и для пущей убедительности «зверства белобандитов» в их описаниях порой приобретали все мыслимые и немыслимые проявления садизма. «Озверевший бандит Вяткин, не добившись от коммунистки ни единого сведения, до потери сознания избивал прикладом, велел оставить ее в одном исподнем на 30-градусном морозе с завязанными руками и с кляпом во рту», – писал, например, Павел Доронин. И это еще не самое натуралистическое описание. От цитирования других воздержусь.
Немало выдуманных подробностей мы встречаем и в газетно-журнальных публикациях, где рассказывается о казни Домны в Помоздино.
По дороге в Зуд Кум
Александр Васильевич Шебырев проводил меня и на место расстрела Домны Каликовой. В 1919 году это была окраина села. Сюда, по воспоминаниям Анны Алексеевны Уляшевой, жившей неподалеку, «через лес до реки Вычегды шла санная дорога, по которой возили помоздинцы сено, дрова, грузы с пароходов. На берегу стояли два амбара: в одном хранили привезенные с Печоры точильные бруски – точила (поэтому это место и получило название Зуд Кум), а в другом – хлеб и соль». Вычегда возле Зуд Кума довольно узкая, грузы сюда доставлялись весной и в начале лета по большой воде. Сторожем этих амбаров-складов был Андрей Михайлович Уляшев по прозвищу Кузь Оньо. Жил он вместе с женой Прасковьей и четырьмя детьми в маленьком домике там же, на берегу реки.
У меня создалось впечатление, что в общем-то место это, Зуд Кум, мало изменилось за сто лет: все так же на высоком берегу стоят какие-то сараи, за которыми темнеет сосновый лес,
а на льду Вычегды едва заметна занесенная снегом прорубь… Что же произошло здесь 22 декабря 1919 года?
По воспоминаниям С.Т. Игнатова, которые, на мой взгляд можно считать наиболее достоверными, в 12 ча-
сов дня Домну Каликову вывели из штаба пятеро солдат, вооруженных винтовками, посадили ее в сани и повезли к берегу Вычегды. В это время в школе была большая перемена, и за санями побежали любопытные школьники. Среди них был и десятилетний сын Игнатова Михаил. «До берега они не доходили и побежали обратно, боясь опоздать на урок. Услышав выстрелы, остановились», – уточнял Сергей Тимофеевич. Этот эпизод добавляют воспоминания А.А. Уляшевой, чей брат Павел тоже был в той компании школьников. Вот его рассказ: «Женщина сидела в розвальнях, привязанная толстой веревкой. Ее сопровождали к реке пятеро солдат с винтовками наперевес. Когда они поравнялись с нами, женщина крикнула: «Мальчики, прощайте! Меня палачи ведут на расстрел. Расскажите…». Один солдат погрозил нам винтовкой, а другой солдат ударил прикладом женщину. Женщина еще что-то кричала, но мы не поняли ее».
Дважды расстрелянная?
Рассказы помоздинских жителей о том, что произошло дальше, противоречат один другому и порой напоминают местные легенды. Уже упомянутая Л.Н. Коктомова, с которой встречался А. Рубцов в 1957 году, передает рассказ жены сторожа Кузь Оньо, «которая все видела своими глазами».
«Дело было так. Каратели привезли Каликову в санях на берег Эжвы и велели спуститься на лед, – читаем в начале рассказа. – Домна бесстрашно спустилась на лед, что-то сказала бандитам, но ее слова стоящие на берегу не услышали. Тогда бандиты три раза выстрелили в партизанку, быстро развернулись и уехали. Домна осталась лежать ничком на снегу».
А дальше якобы случилось невероятное: Домна оказалась жива! Раненая в бедро, она доползла до сторожки Кузь Оньо и стала просить помощи. Сторож, однако, ее не впустил, испугался и поспешил в штаб белых, где и доложил о случившемся. Тогда «те же трое бандитов вернулись обратно. Каратели, крича и ругаясь, накинулись на Домну, как звери, начали бить девушку, ломать пальцы, руки. Долго мучили, потом потащили ее к проруби и стали топить живьем. Отважная партизанка как могла сопротивлялась, как-то освободилась из звериных рук бандитов, упала недалеко и закричала: «Стреляйте, сволочи! Я не боюсь вас. Скоро придут мои товарищи и отомстят за меня. Да здравствует коммунизм!». С такими словами и приняла смерть отважная коммунистка-разведчица. Трое бандитов сделали свое грязное дело и поплелись в село».
Опубликованный в 1957 году, этот рассказ, видимо, настолько впечатлил поэта Федора Щербакова, что в том же году в очерке «Героиня коми народа» в газете «Красное знамя» он так описывал казнь Домны Каликовой: «Несколько выстрелов на реке… Палачи ушли, но Домна была жива. Истекая кровью, теряя последние силы, она доползла до сторожевой будки пристани. Сторож, трус и предатель, выдал ее. И снова казнь отважной партизанки».
В 1970 году Л.Н. Коктомова, будучи уже в преклонном возрасте, повторила свой рассказ, дополнив его еще более странными подробностями, приезжавшему в Помоздино журналисту и поэту Виктору Кушманову.
Выстрелы у обрыва
Между тем версию о якобы выжившей в ходе казни Домне Каликовой напрочь опровергают другие источники. Например, все тот же С.Т. Игнатов, бывший, повторим, в 1919 году председателем волостной управы, называл рассказ Коктомовой выдумкой и отмечал, что сторож Кузь Оньо был честным, «трудовым» человеком. Домну он не предавал и после ее казни пришел не в штаб белых, а в волостную управу, где и рассказал, что «девушку расстреляли на льду против горы выше склада».
В школьном музее Помоздино есть и еще несколько машинописных страниц, где события 22 декабря 1919 года записаны со слов детей Кузь Оньо и его жены Прасковьи. Кем и когда записаны, неизвестно, но игнорировать их не стоит. Там описаны последние минуты жизни Домны Каликовой.
«Семья Оньо услышала с улицы доносившиеся голоса мужчин, брань, женский плач, стоны. Все выбежали на улицу и увидели, как два солдата за рукава тащат девушку к высокому берегу Вычегды. Дети стали плакать. Солдаты их обратно загнали в дом. Жена Оньо смотрела в окно, видела, как девушку повели на край высокого берега напротив их дома и как два солдата стреляли. Девушка упала с берега вниз. Потом подошел Фролов и выстрелил в девушку из револьвера. После этого двое солдат спустились вниз на лед, потащили труп девушки к проруби, чтобы бросить под лед, но прорубь была мелкая и с дном, поэтому труп туда не влез. Вызвали из дома Оньо, офицер сказал: «Не смейте трогать, оставим на растерзание собакам».
Прасковья утром не один раз спускалась к трупу, потом она отправила мужа в управу. Он пошел и сказал председателю управы, что белые расстреляли девушку под окнами его сторожки, надо бы похоронить ее. В управе велели до прихода красных тайно спрятать труп под снегом. Семья Оньо спрятала его под обрывом, забросала снегом, и там он пролежал до марта, пока не пришли в село красные».
В этих записках упоминается один из участников расстрела – Фролов. Эта фамилия встречается и в других источниках. В материалах следственного дела Латкина есть протокол допроса Ивана Моисеевича Игнатова, крестьянина из Помоздино, который заявил: «Шомысова и Каликову, насколько мне известно, расстрелял Всеволод Фролов, ныне служит приказчиком в Троицко-Печорском кооперативе. Им же была расстреляна девица из села Керчемъя, фамилии которой не помню». В том же деле – показания Михаила Николаевича Попова из Троицко-Печорска, служившего у белых: «Из лиц, производивших расстрелы красных, знаю Всеволода Фролова из Троицко-Печорска, который служил в Помоздино телефонистом и выполнял роль палача. Знаю, что им расстреляна Домна Каликова и по разговорам крестьян также и другие граждане».
Сведения о дальнейшей судьбе Всеволода Фролова противоречивы. В одних источниках указывается, что он избежал наказания, в других – что в 1931 году был осужден на пять лет лагерей, освободился и дожил до преклонных лет.
Посмертные почести
Красные пришли в Помоздино в марте 1920 года. Тело Домны на санях, запряженных лошадью, из Зуд Кума перевезли в село. 17 марта в Помоздино пришла телеграмма за подписью секретаря уездного комитета партии Виктора Савина, будущего классика коми литературы: «Труп Каликовой отправьте в Устьсысольск расходы по перевозке возместит укомпартии остальных похороните там».
Домну Каликову похоронили в Усть-Сысольске на Кирульском кладбище при большом стечении народа со всеми воинскими почестями. Был даже прощальный залп из пушки, снятой с какого-то речного буксира. Стихотворение «У дорогой могилы» читал Виктор Савин. 26 марта газета «Зырянская жизнь» посвятила «красной звездочке» Домне целый номер
с заголовком во всю газетную полосу: «Память о молодой самоотверженной зырянке-коммунарке Домне Каликовой останется среди народа коми вечно».
Если могила Каликовой в начале 1930-х годов по недосмотру властей была утрачена в связи с ликвидацией Кирульского кладбища, то память о Домне действительно оставалась «среди народа». Правда, в довоенные годы публикации о Домне Каликовой появлялись в республиканских газетах и журналах довольно редко. Настоящая посмертная слава к ней пришла в годы Великой Отечественной войны, когда для поднятия народного духа тема подвига вышла на первый план не только в советской прессе, но и в различных жанрах художественного творчества. В областях и республиках СССР на щит поднимались свои герои. В Коми АССР Домна Каликова – комсомолка, коммунистка, погибшая в борьбе за советскую власть, – идеально подходила для этой задачи. Ее стали сравнивать с Зоей Космодемьянской, Лизой Чайкиной, подчеркивая преемственность «героических традиций советской молодежи».
Последние слова
Образ героини должен был соответствовать определенным идеологическим канонам. Это знали и усвоили все писатели, поэты, драматурги, композиторы, художники и в первую очередь журналисты, обращавшиеся к судьбе Домны Каликовой. Поэтому постепенно ее образ обрастал идеологическими штампами, выдуманными деталями.
Например, в большинстве публикаций, как вы уже заметили, Домна перед смертью «бросает в лицо своим палачам» фразы типа «Стреляйте, я вас не боюсь. Да здравствует коммунизм!». В Национальном архиве Республики Коми сохранилась любопытная переписка историка Владимира Зыкина с известным журналистом Александром Мурзиным. Сыктывкарский историк снабжал Мурзина, во второй половине 1960-х годов работавшего в «Правде», материалами о Домне Каликовой и гражданской войне в Коми крае. Мурзин увлекся этой темой еще в то время, когда работал в Сыктывкаре редактором «Молодежи Севера». Примечательно, что в письмах Зыкину он оценивал историю Домны совсем по-другому, нежели в своих идеологически выдержанных очерках о ней. По поводу собранных материалов Мурзин писал, например: «Я столько перечитал! Повыстукивал! Но все врут страшно или путают… Ильчуков – главный выдумщик и лжец». В другом письме признавал: «Ни о каком коммунизме она не кричала – это выдумка».
Соглашался с ним и Зыкин. «Домна только эпизод в сложной странице гражданской войны, многие ею занимались, а по сути дела, этот вопрос не раскрыли, а только запутали», – отвечал он Мурзину.
Геннадий Федоров в романе «Когда наступает рассвет» не стал описывать сцену расстрела Домны. Предположу, что в этом случае писатель посчитал художественный вымысел неуместным, а правда осталась скрытой за давностью лет. В своем газетном очерке Федоров написал о Домне: «Она ни на минуту не усомнилась в правоте своего революционного дела. Насколько честной и благородной была ее жизнь, настолько мужественной и высокой стала ее смерть». Несмотря на пафос этих слов, в общем-то с писателем можно согласиться. Каковы бы ни были убеждения Домны, она осталась им верна. И в этом смысле совершила геройский поступок. Хотя в братоубийственной войне порой трудно уяснить, где герой, а где жертва…
Маегов Афанасий Андреевич.
В 1919 году – председатель Усть-Сысольского уездного ревкома, участник боев на Сысольском и Вычегодском направлениях. После гражданской войны – партийный и общественный деятель, публицист и поэт. 29 апреля 1939 года по приговору Особого совещания при НКВД СССР «за участие в антисоветской правотроцкистской организации и вредительство» осужден на 8 лет лагерей. 30 января 1942 года умер в инвалидном лагерном пункте в Ветлосяне от истощения и болезней. Фото из фондов НМРК.
Латкин Степан Осипович.
В 1919 году находился в Особом Вычегодском добровольческом отряде капитана Орлова с правами начальника Усть-Сысольского уезда и вологодского губернатора. После поражения белых на верхней Вычегде перебрался в Архангельск, затем эмигрировал в Англию. В 1925 году вернулся в СССР. Жил и работал агрономом в Саратове. В 1926 году арестован, доставлен для следствия в Усть-Сысольск, по приговору Коллегии ОГПУ расстрелян в Москве в апреле 1927 года. Фото из фондов НМРК. Публикуется впервые.
Евгений ВЛАДИМИРОВ
Благодарю за помощь в подготовке публикации А. Шебырева, М. Таскаева, Н. Лушкову (перевод материалов с коми языка).
